25 февраля, в шесть утра я очнулся. И первое, что увидел, был мутный белый свет. В моём воспалённом сознании мелькнуло предположение, будто я очутился на небе… Но туннель света, увиденный в первые мгновения, постепенно сужался, превращаясь в точку, и вскоре совсем растворился в полутьме. Когда перед глазами перестало плыть, и вырисовалась картина окружающего пространства, я, наконец, понял, что нахожусь отнюдь не на небесах, а в небольшом затемнённом помещении — палате интенсивной терапии.

Состояние было такое, словно упал с небоскрёба, выжил, но без последствий не обошлось. Каждая попытка пошевелиться вызывала боль. Особенно тяжкими были движения, затрагивающие грудные мышцы.

Спина, руки, ноги затекли до невыносимости, и беспрестанно докучало желание перевернуться на живот. Но сделать это мешала не только боль. Всё тело опутывали провода. Катетеры и дренажи пронзали меня в области ключиц, рёбер, запястий. А один тросик умудрился протиснуться в мочеполовой канал.

На лицо была надета кислородная маска, но даже с ней, глубоко вздохнуть мешала пресловутая боль в груди, и воздух удавалось тянуть короткими частыми порциями. Всё время хотелось пить, и потрескавшиеся слипающиеся губы и пересохшее горло свидетельствовали об этом.

Но вдруг от тягостных ощущений отвлёк мерный стук. Стучало где-то , вблизи, но что именно – я не мог определить. Подобное смущение возникает, когда в траве стрекочет кузнечик, и тебе никак не удаётся его разглядеть.

Казалось, будто на грудь положили лёгкий, невидимый будильник. Я подумал: «Будильник…, на груди…?» И тут словно осенило: ну конечно, Сердце!

Меня охватило ликование и трепет за своё сердце.

От счастливого переживания я позабыл о боли, и начал вспоминать, что со мной произошло до этого момента…